На фреске «Тайная вечеря» есть два автопортрета молодого Леонардо да Винчи /18.08.2012


По крайней мере дважды великий гений Возрождения Леонардо да Винчи изобразил себя на своей фреске «Тайная вечеря». С таким предположением выступил британский искусствовед Росс Кинг, прославившийся историческим бестселлером «Купол Брунеллески». О новых изысканиях специалиста пишет сегодня «Коррьере делла сера».

Кинг утверждает, что Леонардо изобразил себя в облике апостола Фомы. На счет второго персонажа у него уверенности нет, но, по его предположению, второй «автопортрет» должен располагаться зеркально от Христа. О внешности да Винчи в молодом возрасте, известно крайне мало. Сохранилось лишь свидетельство искусствоведа Возрождения и автора жизнеописаний великих художников Джорджо Вазари о «редкой необычной красоте» Леонардо, передает ИТАР-ТАСС.

Само предположение, что художник увековечил свое изображение в одной из работ, не ново для мира искусства. Более того, некоторые ученые полагают, что Леонардо ввел моду на автопортреты, которой потом последовали Микеланджело и Рафаэль. Первый изобразил себя на фреске «Страшный суд» в Сикстинской капелле на содранной коже, которую держит святой Варфаламей /сам с лицом Леонардо/. Рафаэль выбрал более гуманный и традиционный автопортрет - на фреске «Афинская школа» в папских апартаментах Ватиканского дворца - в виде древнегреческого художника Апеллеса.
 
До сих пор самым оригинальным предположением об автопортрете да Винчи было то, что он написал себя в виде Моны Лизы.
«Тайная вечеря» была создана по заказу герцога Лодовико Сфорца в доминиканском монастыре Санта-Мария-делле-Грацие Милана в 1495-98 годах.
 
Tert.am

Американский музей нашел в запасниках картину Пикассо

В запасниках Музея изобразительных искусств, истории и науки Эвансвилла в штате Индиана обнаружена картина Пабло Пикассо «Сидящая женщина в красной шляпе», сообщает Lenta.ru со ссылкой на местный портал 14 News. Полотно хранилось в музее с 1963 года, однако из-за ошибки при атрибуции ее поместили в запасники.

Картину передал в дар музею известный промышленный дизайнер Раймонд Лоуи, который приобрел ее в 1950-х годах. При передаче картины в документах произошла путаница, в результате чего ее сочли работой неизвестного художника, вдохновленного Пикассо, и поместили в хранилище, несмотря на то что на полотне стояла подпись автора.

Ошибку удалось обнаружить лишь недавно, после того как к музею обратился представитель нью-йоркского аукционного дома Guernsey's, занимавшегося исследованием творчества Пикассо. Когда подлинность картины подтвердилась, совет директоров музея решил продать ее, так как в Эвансвилле сомневаются, что им удастся обеспечить надлежащие условия хранения для столь ценного произведения искусства.

«Сидящая женщина в красной шляпе», датируемая приблизительно 1954-56 годами, выполнена в технике gemmail из просвечивающего стекла. Эта техника была разработана французским художником Жаном Кротти в 1930-х годах, Пикассо интересовался ею и был одним из немногих известных художников, которые в ней работали.

Картина будет продана аукционным домом Guernsey's, за нее рассчитывают выручить не менее нескольких миллионов долларов.

Терт.am

"Реквием" Верди исполнят на фоне фресок Микеланджело

Фото предоставлено пресс-службой Государственного Кремлевского Дворца
На сцене Государственного Кремлевского дворца 30 сентября будет представлена программа "Судный день", в рамках которой прозвучит "Реквием" Верди. Как сообщается в пресс-релизе, поступившем в "Ленту.ру", выступление певцов и музыкантов будет сопровождать демонстрация световых инсталляций.
На сцене будут сменять друга друга трехмерные изображения фресок Микеланджело из Сикстинской капеллы. Автором проекта, премьера которого состоялась в Каннском Дворце фестивалей и конгрессов, выступил итальянский режиссер-постановщик Паоло Мичике, решивший соединить в своем шоу классическое искусство и современные технологии.
По словам Мичике, в процессе подготовки проекта он обнаружил, что музыка Верди имеет такую же драматургию, как и фрески Микеланджело.
В Кремлевском дворце "Реквием" прозвучит в исполнении Симфонического оркестра Москвы "Русская филармония", который будет выступать под управлением дирижера Дмитрия Юровского, а также Государственной академической хоровой капеллы России имени Юрлова. Вокальные партии исполнят сопрано Татьяна Павловская, солистка Мариинского театра, бас Паата Бурчуладзе, итальянские оперные певцы Элизабетта Фьорилло и Пьеро Джулиаччи.
Дмитрий Юровский занимает пост главного дирижера Королевской Фламандской оперы в Антверпене и Генте. Кроме того, он возглавляет оркестр "Русская филармония".

ВОЛЬТЕР


(1694—1778)

Настоящее имя – Мари Франсуа Аруэ. Французский философ-просветитель, автор повестей «Макромегас» (1752), «Кандид, или Оптимизм» (1759), «Простодушный» (1767), трагедии в стиле классицизма «Брут» (1730), «Танкред» (1760), сатирических поэм, в том числе «Орлеанская девственница» (1735), публицистических, философских и исторических сочинений. Сыграл значительную роль в развитии мировой философской мысли, в идейной подготовке Великой французской революции. Из-за своей острой сатиры социального и политического зла был вынужден часто скрываться от своих врагов и дважды попадал в тюрьму.


Ни один поэт в мире не пользовался при жизни таким признанием, как Вольтер. Он был не просто знаменитостью, внушающей уважение только потому, что он – знаменитость. Перед ним преклонялись, словно перед Богом; его слово имело больше веса, чем слова всех высокопоставленных особ, включая короля и министров; почитатели его таланта ездили к нему на поклон, как правоверные мусульмане в святую Мекку. О роли Вольтера в культурной жизни прошлого столетия можно судить по письму Фридриха II Прусского, приглашавшего его в свои владения. «Вы, – писал король, – подобны белому слону, из-за обладания которым ведут войны персидский шах и Великий Могол, тот, кто его получил в конце концов увеличивает свои титулы указанием на то, чем он владеет. Когда вы приедете сюда, вы увидите начале моих титулов следующее: "Фридрих, Божьей милостью король Прусский, курфюрст Бранденбургский, владелец Вольтера"».

Разумеется, Вольтер пользовался большим успехом у женщин, хотя и не был красавцем. Знаменитая куртизанка Нинон де Ланкло обратила на него внимание, когда Вольтеру было всего десять лет (а ей восемьдесят). Она, вероятно, предчувствовала, что мальчик станет знаменитым и, когда ее последний поклонник, известный аббат Шатонеф, крестный отец Вольтера, представил ей ребенка, она подарила ему 2000 франков на покупку книг.

Первый успех пришел к Вольтеру рано. В семнадцать лет он написал оду в честь дофина и подарил ее старому отставному офицеру, который выдал ее при дворе за свою и в награду за это получил пенсию. Имя настоящего автора, впрочем, вскоре стало известно, и молодой поэт начал бывать в высшем свете. Он был частым гостем в кружках Герцога Вандомского и принца Конти. К этому времени он закончил свое программное произведение «Эдип», написанное по образцу трагедий Софокла. К его величайшему удивлению, «Эдип» не был поставлен на сцене французского театра, так как в нем не оказалось требуемой уставом театра любовной сцены. Тогда он представил его в академию, чтобы получить премию на конкурсе, но и премию получил автор какого-то посредственного произведения. Оскорбленный, негодующий молодой поэт (тогда его еще звали Аруэ: дворянское имя Вольтер он присвоил себе позднее) написал несколько язвительных стихотворений против театра и академии, но отомстил этим не столько им, сколько себе, так как вынужден был бежать от грозившей ему тюрьмы.

Убежище нашел он в Гааге. Вскоре Вольтер вернулся в Париж, где тотчас же его заподозрили в сочинении язвительных стихотворений на умершего короля и регента, за что и посадили в Бастилию, где он провел целый год без чернил и бумаги. Несмотря на это, он сочинил там свою знаменитую «Генриаду» и заучил стихи наизусть. На бумаге увековечил ее уже после освобождения.

Когда поэт вышел из тюрьмы, друзья встретили его с восторгом. Сам регент осыпал его знаками милости и на аудиенции уверял, что будет отныне заботиться, чтобы он был сыт и имел приличный угол. Вольтер отвечал с улыбкой: «Мне будет очень приятно, если ваше высочество даст мне пропитание; но что касается казенной квартиры, то если она по-прежнему будет в Бастилии, то уж увольте».

Однако сразу после выхода из тюрьмы, Франсуа Мари пережил и небольшое разочарование. О нем говорит строчка письма: «Мне изменили все, даже возлюбленная».

Кто же она, обманщица? Что заставило ее изменить Франсуа Мари, причем уже во второй раз? Прелестную девочку звали Сюзанной де Ливри. Связь их началась в Сюлли-сюр-Луар. Дядя девушки был интендантом герцогства. Она сама тоже как бы принадлежала этому знатному роду, готовила свою красоту для услаждения хозяев и гостей замка. Что же касается молодого Аруэ, то он и давал прелестному созданию уроки сценического искусства. В Сюзанне горел священный огонь таланта.

Почему Франсуа Мари простил ей первую измену со своим другом и ровесником, сыном председателя парламента Бретани, любезным, умным, добрым де Женонвилем? Объяснение просто: свободные нравы регентства, которыми в замке Сюлли было проникнуто решительно все. Ревность? Какой же светский человек ее себе позволит? Да и любовь Франсуа Мари к Сюзанне не была серьезным чувством.

Конечно, он огорчился, застав однажды рядом с ней в постели на своем месте де Женонвиля. Аруэ был вспыльчив, горяч. Он топал ногами, кричал о неблагодарности, о вероломстве, вытащил даже из ножен коротенькую шпагу, но не пустил ее в ход, потому что оба изменника начали плакать. Франсуа Мари зарыдал и сам. История кончилась тем, что все трое обнялись. Без особого усилия над собой он простил обоих, не порвав ни связи с Сюзанной, ни дружбы с де Женонвилем.

Но на этот раз обманщица предала его, когда он томился в Бастилии, и уехала из Парижа, оставив и театр, где служила благодаря урокам и протекциям самого Франсуа Мари, к герцогу де Сюлли.

Поэта снова стали приглашать в великосветские дома. Однажды он посетил дворец герцога Бетюнского, где собиралась интеллектуальная элита. Там он познакомился с образованнейшей женщиной Франции, г-жой Дасье, урожденной Лефебр, которая перевела Гомера и писала на латинском языке книги, служившие дофину учебниками. Благодаря ей Вольтер проникся уважением к ученым женщинам. К этому же времени относится его увлечение баронессой де Рюпельмонд. Она предложила посетить ее в Голландии, и он, конечно, поехал, вследствие чего появилось стихотворение, в котором он сравнивал ее с Уранией – символом женского совершенства в греческой мифологии. Он тогда еще не думал, что ему придется встретиться с другой женщиной, которая будет иметь больше прав называться Уранией, – с маркизой дю Шатле, прославленной им под именем «божественная Эмилия».

Впрочем, еще до знакомства с маркизой дю Шатле, Вольтер встречался с двумя актрисами. Отношения с ними были весьма любопытны. Имя одной из них осталось неизвестно. С другой, Адриенной Лекуврер, отношения были сложными и неровными. Вначале была не только дружба. Но пылкое сердце Адриенны требовало героев не одной душой, но и внешностью воинов. А Вольтер, тщедушный, тонкогубый и в молодости некрасивый, своим обликом на героя нисколько не походил. Дружба их тоже перемежалась размолвками. Но какое это имело значение? Адриенна от природы была наделена таким благородством чувств, такой непоколебимой и бесстрашной дружеской верностью. Она была сиделкой Вольтера, когда он болел ветряной оспой – болезнью по тем временам не только заразительной, но и опасной. Она упала в обморок, когда кавалер де Роан занес над Вольтером палку. Темперамент, внутренний огонь сделали Адриенну великой трагической актрисой. Они с Вольтером были связаны и совместной работой и не раз делили радость успеха и горечь неудач.

Этот огонь и сжег ее в возрасте тридцати восьми лет. Слабая здоровьем с юности и тяжело заболев, она, как некогда Мольер, не оставляла сцены. Последним ее спектаклем, 15 марта 1730 года, был «Эдип» Вольтера, где она играла Иокасту с самой премьеры. После этого спектакль Адриенна слегла и больше уже не встала…

Вольтер не забыл, чем был ей обязан, и вместе с ее последним возлюбленным, Морисом Саксонским, и графом д'Аржанталем четыре дня не отходил от постели больной. Она скончалась утром 20 марта. Актрису похоронили без должных почестей, что вызвало бурный протест со стороны Вольтера.

Его уже больше не привлекала любовь «бабочки». Забыты были и президентша де Берньер, и маршальша де Виллар. Плотские отношения заменила связь чисто духовная с дамой весьма пожилой, графиней де Фонтен Мартель. Она увлеклась философией, бредила театром. Вольтер почти ежедневно ужинал у графини, затем и вовсе переехал в ее отель. Они писали друг другу письма с первого этажа на второй.

Но в 1733 году его постигло новое горе – болезнь и смерть подруги. Безбожник заставил графиню умереть «в правилах», то есть пригласить кюре, причаститься, принять святые дары. Он не хотел еще раз пережить то, что пережил, когда тело Адриенны Лекуврер бросили, как груду хлама.

Он переехал во владения маркизы дю Шатле – замок Сире, расположенный в провинции Шампань, в красивой долине среди гор. Они поселились вместе. Это было совершенно в правилах того общества и особенно того времени. Наличие мужа у маркизы ничему не мешало. Но прежде были тайные свидания в парижской гостинице «Шарон», которая славилась фрикасе из цыпленка. Маркизе тогда было двадцать семь. Она предпочитала работу ума ничтожным удовольствиям светского общества. А началось все с музыки. Вольтер был прямо-таки пленен прекрасным голосом маркизы дю Шатле.

Несмотря на то, что маркиза обладала большими знаниями и по образованности стояла на высоте века, в ее мировоззрении замечалась и романтическая струя. «Она немножко пастушка, – сказал про нее однажды Вольтер, – правда, пастушка в бриллиантах, с напудренными волосами и в огромном кринолине». Вольтер никого не мог любить до полного самозабвения, но он, несомненно, питал к Эмилии глубокую привязанность, и это, вероятно, отчасти потому, что пятнадцать лет, проведенные с ней, были временем расцвета его творчества. После разлуки он только раз сумел подняться до прежней высоты вдохновения – в «Танкреде». Недаром он называл Сире «земным раем» и в 1733 году писал так: «Я больше не поеду в Париж, чтобы не подвергать себя бешенству зависти и суеверия. Я буду жить в Сире или на своей свободной даче. Ведь я вам всегда говорил: если бы отец, мой брат или мой сын сделался первым министром в деспотическом государстве, я бы от них отрекся на следующий же день. Поэтому можете судить, как неприятно я себя здесь чувствую. Маркиза для меня больше, чем отец, брат или сын. У меня только одно желание – жить затерянным в горах Сире».

Маркиза хорошо понимала характер великого поэта и писала в статье «О счастии»: «Не надо разрушать блеск, который иллюзия бросает на большую часть вещей, а наоборот, ему нужно придать поэтический оттенок».

Эмилия не только не препятствовала, но и сама горела в такой же лихорадке оглушительного триумфа одних его произведений, провала или запрещения других, страха за третьи, необузданной полемики с противниками, тревог, побегов – не только из Сире в Голландию, но и из Фонтебло в Со, погони за придворной и академической карьерой, тешащей его самолюбие дружбы с наследником престола, а затем и королем Пруссии, фавориткой Людовика XV маркизой де Помпадур. Беглое перечисление следует дополнить еще и путешествиями, которые он совершал вместе с Эмилией и один уже с 1739 года, и ожесточенной борьбой их взглядов, сменившей полное духовное согласие.

А вскоре после его возвращения из Голландии в жизнь Вольтера еще и забота об осиротевших племянницах. Их мать, любимая сестра Вольтера, скончалась, когда он был еще в Англии. В октябре 1737 года умер и ее муж, месье Миньо, оставив двух сыновей и двух необеспеченных девушек, дочерей.

Наибольшим расположением Вольтера пользовалась старшая, 25-летняя Мари-Луиза.

Вскоре Мари-Луиза влюбилась в молодого красивого капитана Никола Шарля Дени и 25 февраля 1738 года вышла за него замуж. Дядя браку не препятствовал. «Пусть будет счастлива на свой лад, а не на мой», – сказал он. Наделил приданым, как и ее сестру, которая вышла замуж раньше, дал 30 тысяч ливров. Мари-Луиза ухитрилась получить приданое и от второго дяди, Армана.

Вольтер пригласил молодых супругов в Сире и превосходно их принял. Он был очень доволен своими семейными делами.

Вольтер и маркиза дю Шатле посетили Лилль, где после повышения мужа по службе жила молодая мадам Дени. Она как нельзя лучше приняла дядю: скорее всего, чтобы его завещание было составлено в ее пользу. Вероятно, этот преувеличенно любезный прием, оказанный Вольтеру Мари-Луизой, был неприятен Эмилии.

Вскоре, не порвав с Эмилией, Вольтер обрел и новую музу в лице своей племянницы, мадам Дени. К тому времени она овдовела и переехала в Париж и с помощью дяди открыла салон, желая радоваться жизни.

Следует заметить, что никто из современников, более того, друзей, секретарей и слуг Вольтера, даже самых наблюдательных, не знал истинного характера отношений его и мадам Дени. Если некоторые и догадывались, то много позже, в Ферне.

Между тем уже в 1744 году, в Париже, этой женщине Вольтер дарит позднюю страстную любовь, неограниченное доверие, прощал все, даже дилетантские стихи. С его стороны это было поистине слепое обожание. Вряд ли она платила ему тем же.

Стоила ли Мари-Луиза такой любви? Она не была красавицей, но ее отнюдь нельзя было назвать дурнушкой. Во всяком случае, и в тридцать два года вдовушка нравилась многим. Веселая и легкомысленная, она не наводила скуки. Один из посетителей ее салона, Сидевиль, хотел на мадам Дени жениться. Мы не знаем мотивов ее отказа. Не исключено, что она рассчитывала рано или поздно стать мадам де Вольтер. В романских странах близкие отношения и даже браки между родственниками не считались зазорными.

Салон мадам Дени посещали ее брат, аббат Минно, умнейший аббат Рейналь, Монтескье, Мопертюи. Возможно, гостей привлекала, помимо непринужденной беседы, и хорошая кухня: хозяйка ей уделяла внимание.

Вольтер же старался проводить там все время, которое оставляла в его распоряжении Эмилия. Теперь он был даже благодарен ее картежной страсти. В салоне мадам Дени он, пожалуй, чаще, чем дома, мог видеться с друзьями, вести вольнодумные разговоры, делиться наблюдениями над «высшим светом» и двором.

Он написал повесть «Задиг», которая во многом автобиографична. Вольтер спроецировал на главного героя самого себя 1745—1747 годов – академика, придворного историографа, дежурного дворянина короля. Эта повесть, как и большая часть остальных, содержит очень много личного. В ней даны не только внешние обстоятельства, но и внутренний мир самого автора – Вольтер сомневающийся, разочарованный в придворной жизни и размышляющий над сложностью жизни вообще, Вольтер, разуверившийся в женской любви и верности. Он изобразил маркизу де Шатле, затем мадам Дени. Задолго до того, как были опубликованы его письма к племяннице-любовнице, ввел в две главы «Задига» примеры ее неверности, надеясь этим удержать Мари-Луизу от новых измен.

Между тем Вольтера подстерегала еще и новая беда, им самим уготованная. Он представил Эмилии молодого, красивого, обаятельного офицера и литератора, маркиза де Сен-Ламбера, разумеется, и не подозревая, к чему эта неосторожность приведет.

Маркиза сразу увлеклась новым знакомым – более того, страстно его полюбила. Он был на десять лет ее моложе. Вольтер же не обладал ни молодостью, ни красотой своего соперника.

Ценой различных ухищрений Эмилия добилась исполнения своих желаний, рассчитывая вместе с тем сохранить тайну.

Существует немало версий, весьма подробных, как именно Вольтер обнаружил измену. Поверим его секретарю Лоншану. Однажды Вольтер неожиданно для него самого застал пару в комнате, предназначенной для занятий маркизы дю Шатле науками и философией. То, чем занималась она с Сен-Ламбером, нимало не напоминало ни наук, ни философии.

Взбешенный от ревности и обманутого доверия (соперника он считал другом) Вольтер обрушился на Сен-Ламбера с ужасной бранью. Маркиз был тоже не из тех, кто кротко принимает от кого-либо оскорбления.

Вольтер в ответ на то, что услышал от де Сен-Ламбера, спросил, согласен ли тот дать ему удовлетворение. Ответ нам неизвестен. Остается лишь предположить, что маркиз примеру кавалера де Роана не последовал, от дуэли не отказался.

Но Эмилия не молчала. Она вовсе не отрицала очевидного. Однако ревнивец должен был выслушать ее мотивы: любит она только одного Вольтера; но чем больше любит, тем больше заботится о его здоровье, очень ей дорогом.

«Вы, со своей стороны, – продолжала маркиза, – проявили к своему здоровью интереса много больше, чем ко мне, и установили для себя строгий режим, которому неукоснительно следовали».

Вольтер понял: маркиза предположила, что он не обидится на то, что один из друзей займет его место в ее постели. Оказывается, изменница всего лишь берегла больного старика.

Маркиза сказала все, что хотела сказать. Оба долго молчали, пока раздражение Вольтера не прошло совсем. Недаром он был философом и ко всему привык относиться философски. Мы знаем, что он не раз прощал друзьям и любовницам измены.

Вольтер признал правоту маркизы. Ведь, в самом деле, он был уже немолод и постоянно болел. Она же нуждалась в любви, которой он не мог ей дать. Мы знаем еще и то, чего не подозревала Эмилия, но прекрасно знал сам Вольтер. Уже четыре года он был любовником обожаемой мадам Дени. Не это ли послужило главной причиной его снисходительности?

Словом, теперь уже он обвинял маркизу и де Сен-Ламбера лишь в том, что они не сумели скрыть своей связи. Постепенно он перестал настаивать и на этом прегрешении. Они с Эмилией расстались друзьями.

Прошло совсем немного времени с ее ухода, как раздался новый стук дверь. Сен-Ламбер явился просить прощения за допущенные им резкие выражения. Вольтер стал настаивать, что, напротив, маркиз должен извинить его, и закончил следующей тирадой: «Вы, а не я, в счастливом возрасте любви и наслаждений. Пользуйтесь этим как можно больше, пока молоды!»

Это объяснение кончилось объятиями и заверениями в неизменной дружбе. На следующий день они, как прежде, ужинали вместе.

В декабре маркиза дю Шатле и Вольтер вернулись в Сире. Жизнь их вошла в прежнее русло и текла спокойно, пока маркиза ему первому не призналась: в сорок три года она беременна. Кто был отцом будущего ребенка, сомнения не вызывало.

Они выписали в Сире Сен-Ламбера (тот долго проявлял равнодушие) и втроем стали думать, как узаконить младенца. Вольтер предложил: нужно заставить маркиза дю Шатле поверить в то, что ребенок от него. Задача была нелегкой. Слишком давно у Эмилии с ее мужем не было интимных отношений. Тем не менее коварный план был воплощен в жизнь.

Маркиза ждала ребенка и продолжала интенсивно работать. Она и родила сидя за секретером. Ребенок скончался через несколько дней. У дю Шатле началась родовая горячка. Спасти ее не удалось. Поэт тяжело переживал смерть женщины, которая ушла из жизни, по сути, оттого, что изменила ему.

Теперь можно подвести итоги пятнадцати лет, прожитых им с Эмилией. Ее влияние на Вольтера, вне сомнения, было сильным, хотя не всегда отвечало его подлинным интересам. Эмилия делала все, чтобы он мог работать легко и много Вольтер вспоминал об этом с благодарностью. От скольких опасностей она его спасла! И сколько лет он был с ней счастлив.

В 1750 году Вольтер принял приглашение Фридриха II и переехал в Пруссию. И здесь у Вольтера была женщина-друг, и не только друг, – графиня Софи-Шарлотта Бентинк. По отзывам современников, она была очень красива и величественностью превосходила всех королев. Разумеется, у нее был муж, голландский посланник в Берлине Подобно маркизе и маркизу дю Шатле, они тоже вели процесс. И Вольтер также помогал им в ведении этого процесса, который привел к осложнению дипломатических отношений между несколькими странами: Пруссией, Россией, Великобританией. Вольтер мог уделять процессу и, главное, самой графине время, потому что суверен оставлял его в избытке своему камергеру. Фридрих II, несмотря на подагру, еще очень много разъезжал по своей стране.

Но вернемся к Мари-Луизе Дени. В официальных документах она именовалась Дама Ферне. Вольтер сделал ее совладелицей имения. Была оформлена и купчая.

Уже со встречи во Франкфурте до последних дней жизни дяди племянница была, казалось бы, неизменной спутницей его жизни. Хотя мадам очень растолстела, потеряла привлекательность для других, Вольтер любил ее так же горячо и слепо. Только временами прозревал. Мадам Дени играла главные роли в его трагедиях, была хозяйкой за его столом. Иной вопрос, играла ли она главную роль в его духовном мире?..

Многие письма разным лицам, особенно приглашения, иные послания светского характера отправлялись из Ферне за двумя подписями – месье де Вольтера и мадам Дени. Иногда она писала одна, по поручению дяди или просто вмешиваясь в его дела. И тон ее писем в этих случаях был достаточно властен.

Мари-Луиза набралась внешнего лоска, однако ни разносторонних дарований, ни редчайшей образованности, пытливости ума, одержимости наукой, ни высокого строя души божественной Эмилии в ней при всем желании обнаружить было невозможно.

Маркиза дю Шатле запирала рукописи Вольтера, чтобы их не украли, чтобы опасные сочинения, будучи изданы или распространяясь в списках, не привели автора снова в Бастилию. Мадам Дени его рукописи воровала или помогала воровать и продавать, нимало не заботясь об угрожающих последствиях. Кражу 1755 года – маркиз де Хименес не смог бы ни похитить, ни продать «Орлеанскую девственницу» без участия Мари-Луизы – Вольтер ей простил, как прощал и многое другое, хотя, придумывая ее несуществующие достоинства, не мог не видеть и недостатков обожаемой племянницы.

В конце 1767 года Вольтер узнал, что бурлескная поэма «Война в Женеве», предназначенная отнюдь не для печати или распространения, в списках ходит по Парижу и Женеве. Кто же был в этом виноват? Сначала его подозрение пало на аббата де Бастиана.

Затем Вольтер провел настоящее следствие.

«Дофин Ферне», как называли Лагарпа, нежно любимого и облагодетельствованного Вольтером, долго не признавался, перекладывал свою вину на одного молодого парижского скульптора. Но после очной ставки вор был уличен и изгнан из поместья – впрочем, довольно мирно.

С мадам Дени, напротив, разыгралась ужасная сцена. Просто непостижимо, как больной старик мог ее выдержать, пережить такое разочарование в страстно любимой женщине! Она не только оказалась коварной интриганкой, помогла Лагарпу украсть рукопись и извлечь немалый доход из бесчестного поступка. Запретные сочинения Вольтера ценились дорого. Возможно, прибыль была с ней разделена… Она подвергла дядю большой опасности.

Чтобы отомстить Вольтеру, Мари-Луиза уехала в Париж, взяв с собой и нежно любимую приемную дочь Вольтера Мари-Корнель-Дюпюи и ее мужа. Пусть больной старик останется одиноким, брошенным самыми близкими! По свидетельству Ваньера, 1 марта 1768 года Ферне покинули семь человек. И как?! Тайком, даже не попрощавшись с хозяином…

Вольтер проявил благородство, он не только отрицал соучастие мадам Дени в похищении рукописей, но и объяснял отъезд племянницы угрозой ее здоровью. Герцогу де Ришелье он писал: «Климат Ферне вреден для мадам Дени, врача, который мог бы ее вылечить, здесь больше нет…» В том же письме выдвигал и деловой мотив: «Двадцать лет моей разлуки с Парижем не устроили, а расстроили мою фортуну…» Пытался уговорить Ришелье и других – мадам Дени поехала в Париж и для того, чтобы взыскать долги с неисправных плательщиков, хотя сам герцог к ним принадлежал.

И щедрость его осталась такой же. Он выплачивал мадам Дени в то время, когда она жила в Париже, 20 тысяч ливров ежегодной ренты.

После отъезда мадам Дени и ее спутников Вольтер резко изменил свой образ жизни. Сократил часть прислуги, уменьшил расходы, и, главное, его дом перестал быть открытым.

Осенью 1769 года изгнанница или беглянка вернулась в Ферне. Она ли об этом просила, боясь потерять влияние на дядю, а то и лишиться наследства, или он сам не мог больше выдержать разлуки?

Скорее всего, и то и другое… Так или иначе, не прошло и двух лет, как поместье снова обрело Даму Ферне…

В 1770 году Вольтер удостоился чести, какой редко удостаивались при жизни даже самые великие люди. Речь идет о предпринятой подписке на статую Вольтера, заказанную знаменитому тогда скульптору Пигалю. Д'Аламбер писал Фридриху II, что содружество философов и писателей решило организовать подписку на статую Вольтера. «Вы знаете, сир, что философы и писатели всех стран, особенно французы, издавна считают его своим прародителем и образцом… какой почет оказало бы Ваше августейшее величество, возглавив нас».

23 июня из Ферне было отправлено письмо инициатору подписки, Сюзанне Неккер: «Мадам! Это Вам я обязан всем, это Вы успокоили конец моей жизни и утешили во всех волнениях, которые мне пришлось пережить за пятьдесят с лишним лет».

Вольтер умер 30 мая 1778 года, его похоронили в аббатстве Сельер.




БЕРТОЛЬД БРЕХТ

 
 
(1898—1956)
Немецкий драматург и поэт, одна из наиболее влиятельных фигур в театральном искусстве XX века. Инсценировал «Оперу нищего» Джона Гея под названием «Трехгрошовая опера» (1928). Позже созданы пьесы «Мамаша Кураж» (1941) и «Кавказский меловой круг» (1948). Будучи антифашистом, покинул Германию в 1933-м, жил в Скандинавии и США. После Второй мировой войны получил гражданство Австрии; в 1949 году основал театральную труппу «Берлинский ансамбль» в ГДР. Среди его работ: «Жизнь Галилея» (1943), «Добрый человек из Сезуана» (1943), «Карьера Артуро Уи» (1958) и др. Лауреат международной Ленинской премии (1954).


Вот уже несколько десятилетий, как Брехт причислен к классикам. И даже к почитаемым классикам. Убежденный марксист стремился создать «эпическую драму», свободную от «колебания и безверия», характерных для театра, и внушить зрителям активное и критическое отношение к происходящему на сцене. Его ставят повсюду. От его имени театральными критиками образован эпитет – «брехтовский», что означает – рациональный, сохраняющий дистанцию по отношению к реальности, блестяще язвительный в своем анализе человеческих отношений.

Англичанин Джон Фуэджи, неутомимый исследователь биографии Бертольда Брехта, попытался доказать, что Брехт не являлся единственным автором своих сочинений, что свои лучшие пьесы он создавал не самостоятельно, а используя целый «гарем любовниц», которые и позволяли ему доводить начатое до конца. Еще в 1987 году исследователь опубликовал в университетском издательстве Кембриджа документированный портрет немецкого драматурга. Уже тогда он приводил факты, позволяющие думать, что, начиная с 1920-х годов, многие из женщин, которые были близки с Брехтом, одновременно работали с ним и на него. Попытался раскрыть тайну личности Бертольда Брехта и российский писатель Юрий Оклянский, посвятивший немецкому драматургу книгу «Гарем Бертольда Брехта» Он начал заниматься исследованием личной жизни Б.Б. еще в 1970-е годы. «Я была, наверное, единственной женщиной, с которой у него не было физической близости, – призналась Ю. Оклянскому режиссер из Риги Анна Эрнестовна (Ася) Лацис. – Хотя он, конечно, и делал заходы… Да-а… А Брехт, несмотря на бесконечные свои похождения и множество любовниц, был человек нежного сердца. Когда он с кем-то спал, то делал из этой женщины большого человека».

Виланд Герцфельде, основатель знаменитого издательства «Малик», как-то заметил: «…Бертольд Брехт был маркузианцем, своего рода предшественником сексуальной революции. И даже, как видно теперь, один из ее пророков. Всем наслаждениям жизни этот искатель истины предпочитал два сладострастия – сладострастие новой мысли и сладострастие любви…»

Из увлечений юности Брехта прежде всего следует упомянуть дочь аугсбургского врача Паулу Банхольцер («Би»), которая в 1919 году родила ему сына Франка… Чуть позже его сердце покоряет темнокожая студентка медицинского института в Аугсбурге Хедди Кун («темнокожая Хе»).

В 1920 году любовница Брехта Дора Манхайм («фрейлен До») познакомила его со своей подругой Элизабет Гауптман – наполовину англичанкой, наполовину немкой. В ту пору Брехт выглядел как молодой волк, худой и остроумный, марксист по убеждениям, стригущийся наголо и позирующий перед фотографами в кожаном пальто. В зубах у него – неизменная сигара победителя, вокруг него – свита поклонников. Он дружил с кинематографистами, хореографами, музыкантами. Элизабет Гауптман помогала ему в написании «Ваала» – пламенного манифеста, который произвел переворот во всем тогдашнем театре. Эта удивительная молодая женщина, переводчица с английского, делила с Брехтом и постель, и письменный стол. «Секс в обмен на текст», – как резюмировал исследователь, придумав эту весьма емкую, хотя и грубую формулу. Фуэджи утверждал, что 85 процентов рукописи «Трехгрошовой оперы» – дело рук соавторши Брехта. А что касается «Святой Иоанны скотобоен», то тут и все 100 процентов принадлежат перу Гауптман. По мнению Фуэджи, те, кого «клыкастый вампир в пролетарской робе» укладывал в постель, и написали его лучшие сочинения. С этим решительно не согласно большинство исследователей творчества немецкого драматурга.

В 1922 году Б.Б. женился на мюнхенской оперной певице Марианне Цофф (после двух ее беременностей). Правда, брак оказался недолгим. Их дочь Ханне Хиоб стала впоследствии исполнительницей ролей в пьесах своего отца. В том же 1922 году драматург познакомился с актрисой Каролой Неер. Когда Брехт брал гитару и резким голосом пел свои баллады, Марианна Цофф, высокая полная брюнетка, несмотря на свой уже округлившийся живот, проявляла признаки беспокойства и отыскивала взглядом возможных соперниц. Потенциальной из них была Карола Неер («Женщина-Персик»). Их любовный роман начался несколько лет спустя…

В своих фантазиях 24-летний Брехт ощущал себя «Тигром городских джунглей». Его сопровождали два близких друга – драматург Арнольт Броннен («Черная пантера») и самый давний и неразлучный друг Брехта, его одноклассник по аугсбургской гимназии по кличке «Тигр Кас», у которого позднее проявились гомосексуальные наклонности. После совместной поездки с Тигром Касом в Альпы Брехт записал в дневнике: «Лучше с приятелем, чем с девчонкой». С Черной пантерой тоже, судя по всему, было лучше. Все три «тигра» спешили изведать все соблазны пороков. Вскоре к ним присоединилась мюнхенская «старшая сестра», некая Герда – удовлетворявшая сексуальные аппетиты друзей. «Тигры» посещали дом «дяди Фейхтвангера», известного писателя. Здесь Брехт покорил баварскую писательницу Мари-Луизу Фляйсер (позже она стала его безотказной сотрудницей).

В 1924 году вне конкуренции оказалась Елена Вайгель («Эллен-бестия»), которая родила драматургу сына Стефана, а через пять лет в ультимативной форме потребовала (и получила) статус главной жены. В результате этого брака – покинула Берлин Мари-Луиза Фляйсер, а член компартии Германии Элизабет Гауптман пыталась покончить жизнь самоубийством. Возврат Каролы Неер ознаменовался драматической сценой на вокзале: после сообщения Брехта о своей женитьбе актриса хлестанула его подаренными розами…

В дневнике в 1927 году Бертольд писал: «Сладострастие было единственным, что во мне неутолимо, но слишком длинны паузы, которых оно требует. Если бы можно было поглощать высший взлет и оргазм почти без перерыва! Год сношаться или год думать! Но, возможно, это конструктивная ошибка – обращать думание в сладострастие; возможно, все предназначено на что-то другое. За одну сильную мысль я готов пожертвовать любой женщиной, почти любой. Мыслей гораздо больше, чем женщин».

В конце 1920-х годов Брехт симпатизировал советскому искусству. В Германию приезжал Сергей Эйзенштейн, чей «лучший фильм всех времен и народов» «Броненосец "Потемкин"» был запрещен немецкой цензурой. Брехт познакомился с теоретиком ЛЕФа Сергеем Третьяковым, который стал переводчиком его пьес на русский. Немецкий драматург, в свою очередь, взялся за обработку и постановку пьесы русского секс-революциониста. В пьесе Третьякова «Хочу ребенка» героиня, советская интеллектуалка и феминистка, не признает любви, а ждет от мужчины только оплодотворения. В 1930 году в Берлине прошли гастроли театра Мейерхольда. Брехт стал своим в коммунистической среде. В партию вступили его подруги – Гауптман, Вайгель, Штеффин… Но не Брехт!

Маргарет Штеффин повстречалась на пути Брехта в 1930 году. Штеффин, дочь каменщика с берлинской окраины, знала шесть иностранных языков, обладала врожденной музыкальностью, несомненными артистическими и литературными способностями – иными словами, ей, вероятно, было вполне по силам воплотить свое дарование в нечто значительное, в такое произведение либо драматургии, либо поэзии, которому бы оказалась суждена жизнь более долгая, чем его создателю. Впрочем, свой жизненный и творческий путь Штеффин избрала сама, избрала вполне сознательно, по собственной воле отрекшись от доли творца и выбрав для себя участь сотворца Брехта.

Она была стенографисткой, делопроизводителем, референтом… Только двух людей из своего окружения Брехт называл своими учителями: Фейхтвангера и Штеффин. Эта хрупкая белокурая женщина одевалась скромно, участвовала сначала в левом молодежном движении, затем вступила в компартию.

Почти десять лет продолжалось ее сотрудничество с Бертольтом Брехтом. На обороте титульных листов его шести пьес, вошедших в состав изданного у нас собрания сочинений писателя, мелким шрифтом набрано: «В сотрудничестве с М. Штеффин». Это прежде всего – «Жизнь Галилея», затем «Карьера Артуро Уи», «Страх и отчаяние в Третьей империи», «Горации и Куриации», «Винтовки Тересы Карар», «Допрос Лукулла». Кроме того, по мнению литературоведа из Германии Ганса Бунге, то, что Маргарет Штеффин внесла в «Трехгрошовую оперу» и «Дела господина Юлия Цезаря», неотделимо от написанного Брехтом. Ее вклад в творческий капитал знаменитого писателя этим не исчерпывается. Она участвовала в создании других пьес Брехта, переводила вместе с ним «Воспоминания» Мартина Андерсена-Нексе, была непременным и усерднейшим помощником в издательских делах, требующих кропотливого и неблагодарного труда. Она, наконец, не один год была настоящей связной двух культур, пропагандируя в Советском Союзе Брехта как замечательное явление немецкого революционного искусства.

Эти же десять лет по количеству сделанного ею для себя дали результат, не сопоставимый с тем, что сделано для Брехта. Детская пьеса «Ангел-хранитель» и, может быть, еще одна-две пьесы для детей, несколько рассказов, стихи – все! Правда, вряд ли могло быть иначе. Огромная нагрузка, связанная с творческими заботами Брехта, год от года подтачивающая силы болезнь, крайне непростые обстоятельства личной жизни – с учетом всего этого можно лишь подивиться стойкости Маргарет Штеффин, ее мужеству, терпению и воле.

Тайна и отправная точка отношений Маргарет Штеффин и Брехта заключены в слове «любовь»; Штеффин любила Брехта, и ее верное, буквально до гробовой доски литературное служение ему, ее война за Брехта, ее пропаганда Брехта, ее бескорыстное участие в его романах, пьесах и переводах явились, надо полагать, во многом лишь средством выражения ее любви. Она писала: «Я любила любовь. Но любовь не такую: "Скоро ли мы сделаем мальчика?" Думая об этом, я ненавидела подобную размазню. Когда любовь не приносит радости. За четыре года я только однажды ощутила сходный страстный восторг, сходное наслаждение. Но что это было такое, я не знала. Ведь это мелькнуло во сне и, значит, не происходило со мной никогда. А теперь мы тут. Люблю ли я тебя, сама не знаю. Однако остаться с тобой желаю каждую ночь. Едва ты касаешься меня, мне уже хочется лечь. Ни стыд, ни оглядка не противятся этому. Все заслоняет другое…»

Однажды она застала своего возлюбленного на диване с Рут Берлау в недвусмысленной позе. Брехту удалось помирить двух своих любовниц весьма необычным способом: по его просьбе Штеффин стала переводить роман Рут на немецкий, а Берлау, в свою очередь, занялась устройством пьесы Греты «Если бы он имел ангела-хранителя» в местные датские театры…

Маргарет Штеффин умерла в Москве летом 1941 года, за восемнадцать дней до начала войны. У нее был туберкулез в последней стадии, и врачи, поражаясь стойкости ее духа и страстному желанию жить, могли лишь облегчить ее страдания – до той минуты, когда, крепко сжав руку лечащего доктора, она перестала дышать. Телеграмма о ее кончине была отправлена во Владивосток: «транзитнику Брехту». Брехт, ожидавший во Владивостоке шведский пароход, чтобы отплыть в Соединенные Штаты Америки, отозвался письмом на имя заместителя председателя иностранной комиссии Союза писателей СССР М.Я. Аплетина. В письме были такие слова: «Потеря Греты – тяжелый удар для меня, но если уж я должен был ее оставить, то не мог бы это сделать нигде, кроме как в вашей великой стране».

Мой генерал пал,

Мой солдат пал.

Мой ученик ушел,

Мой учитель ушел.

Моего опекуна нет,

Нет моего питомца.

В этих брехтовских стихах из подборки «После смерти моей сотрудницы М.Ш.» выражено не только чувство, вызванное кончиной близкого человека; в них дана точная оценка места, которое Маргарет Штеффин занимала в жизни Брехта, ее значения в творчестве замечательного немецкого драматурга, прозаика и поэта.

До появления у Брехта всех его «помощниц» ему вообще не давались женские образы. Возможно, мамашу Кураж целиком придумала и создала именно Маргарет Штеффин…

В тридцатые годы начались аресты в СССР. В своем дневнике Брехт упомянул об аресте М. Кольцова, которого знал. Сергей Третьяков был объявлен «японским шпионом». Брехт пытается спасти Каролу Неер, но ее мужа считали троцкистом… Потерял свой театр Мейерхольд. Затем война, эмиграция, новая страна ГДР…

С Рут Берлау, очень красивой скандинавской актрисой, к тому же еще пишущей для детей, Брехт познакомится во время эмиграции. При ее участии был создан «Кавказский меловой круг», а также «Сны Симоны Машар». Она стала основательницей первого в Дании рабочего театра. Позже Рут рассказывала об отношениях Брехта с его женой Вайгель: «Брехт спал с ней только раз в год, под Рождество, для укрепления семейных связей… он… Биди… привозил прямо с вечернего спектакля к себе на второй этаж молодую актрису А утром, полдевятого – сама слышала, потому что жила рядом, – снизу раздавался голос Елены Вайгель. Гулко, как в лесу: "Эй-й! Ау! Спускайтесь, кофе подан!"»

Следом за Берлау в жизни Брехта появляется финская помещица Хелла Вуолийоки, которая, помимо того что дала Брехту приют в своем доме, снабжала его солидной документацией и оказывала помощь. Хелла – писательница, литературовед, публицист, чьи остросоциальные пьесы десятилетиями шли в театрах Финляндии и Европы, была крупным капиталистом, к тому же помогала советской разведке, по свидетельству генерала Судоплатова, «найти подходы» к Нильсу Бору.

Брехт стал классиком соцреализма, но при этом не забыл оформить двойное гражданство, пользуясь тем, что его жена Елена Вайгель – австриячка. Затем Брехт передал все права на первый выпуск своих сочинений западногерманскому издателю Петеру Зуркампу, а получая международную Сталинскую премию, потребовал выплатить ее в швейцарских франках. На полученные деньги он построил небольшой домик под Копенгагеном для Рут Берлау. Но та осталась в Берлине, ибо по-прежнему любила этого сладострастника…

В 1955 году на получение Сталинской премии Брехт отправился в сопровождении жены и ассистента режиссера театра «Берлинер ансамбль» (где ставились пьесы Брехта) Кэте Рюлике-Вайлер, ставшей его возлюбленной. Примерно в это же время драматург сильно увлекся актрисой Кэте Райхель, которая по возрасту годилась ему в дочери. В одну из репетиций Брехт отвел ее в сторону и поинтересовался: «А вы развлекаетесь как-нибудь?» – «Если бы ты меня развлек… Я была бы счастлива до конца моих дней!» – зардевшись, сказала про себя девушка. А вслух пробормотала что-то невнятное. Стареющий драматург «преподал актрисе любовный урок», как писал опубликовавший эти мемуарные свидетельства Фолькер. Когда она подарила ему осеннюю ветвь с пожелтевшей листвой, Брехт написал: «Год кончается. Любовь только началась…»

Килиан работала в 1954—1956 годах при нем в качестве секретаря. Ее муж принадлежал к оппозиционной властям ГДР группе неомарксистов-интеллектуалов. Брехт без обиняков заявил ее мужу: «Разведитесь теперь с ней и женитесь на ней еще раз приблизительно через два года». Вскоре у Брехта появился новый соперник – молодой польский режиссер. Бертольд писал в своем дневнике: «Войдя в свой рабочий кабинет, я застал сегодня возлюбленную с молодым человеком. Она сидела рядом с ним на софе, он лежал с несколько заспанным видом. С принужденно веселым возгласом – "правда, очень двусмысленная ситуация!" – она вскочила и в течение всей последующей работы выглядела довольно озадаченной, даже испуганной… Я упрекнул ее, что она флиртует на своем рабочем месте с первым встречным мужчиной. Она сказала, что безо всякой мысли присела на несколько минут к молодому человеку, что у нее с ним ничего нет…» Впрочем, Изот Килиан снова обворожила своего стареющего возлюбленного, и в мае 1956 года он продиктовал ей свое завещание. Она должна была заверить завещание у нотариуса. Но по свойственной ей небрежности этого не сделала. Между тем в завещании Брехт уступал часть авторских прав от нескольких пьес Элизабет Гауптман и Рут Берлау и распоряжался относительно имущественных интересов Кэте Райхель, Изот Килиан и других.

За три месяца 1956 года он провел 59 репетиций одного только спектакля «Жизнь Галилея» – и умер. Его похоронили рядом с могилой Гегеля. Елена Вайгель вступила в единоличное владение наследством мужа и отказалась признать завещание. Впрочем, она подарила несостоявшимся наследникам часть вещей покойного драматурга.

Бертольд Брехт благодаря своему сексуальному магнетизму, уму, умению убеждать, благодаря театральному и деловому чутью притягивал к себе многих женщин-писательниц. Известно было и то, что он имел обыкновение превращать своих поклонниц в личных секретарш и не испытывал угрызении совести ни когда выторговывал себе выгодные условия контракта, ни когда заимствовал чью-то идею. По отношению к литературной собственности он проявлял пренебрежение, повторяя с искренним простодушием, что это «буржуазное и декадентское понятие»

Итак, у Брехта были свои «негры», точнее, «негритянки»? Да, у него было много женщин, но не следует торопиться с выводами. Скорее всего, истина в другом: этот многосторонний человек в своем творчестве пользовался всем, что писалось, рождалось и придумывалось рядом с ним – будь то письма, стихи, сценарии, чьи-то неоконченные пьесы-наброски. Все это питало его жадное и лукавое вдохновение, умевшее подвести прочную базу под то, что другим представлялось лишь расплывчатым эскизом. Он сумел динамитом взорвать старые традиции и законы театра, заставить его отражать окружающую его действительность.




СТЕНДАЛЬ

  (1783—1842)

Настоящее имя – Анри Мари Бейль. Французский писатель, автор романов «Красное и черное» (1831), «Пармская обитель» (1839—1846), «Люсьен Левен» (1834—1836), а также «Истории живописи в Италии» (1817), «Жизни Гайдна, Моцарта и Метастазио» (1817), психологического трактата «О любви» (1822), новеллы «Ванина Ванини» (1829), цикла новелл «Итальянские хроники» (издан в 1855).

«Литературная слава – это лотерея. Я вытягиваю билет с выигрышным номером. Этот номер 1935», – написал Стендаль в своем автобиографическом романе «Жизнь Анри Брюлара». Его «билет» действительно выиграл. Труды этого французского писателя XIX столетия, который создавал свои произведения, как он сам говорил, лишь для «небольшого числа счастливцев», действительно были по достоинству оценены лишь в XX веке, а не его современниками. На вопрос, какая у него профессия, Стендаль отвечал: «Наблюдать за поведением человеческого сердца».

Стендаль отличался скромностью, у него была приятная улыбка и красивые руки, но – большой нос, толстые щеки и короткие ноги, к тому же он очень рано облысел и, почти не снимая, носил парик. С возрастом писатель «приобрел» внушительный живот. Однажды он сказал, что хотел бы быть высоким светловолосым немцем. Впрочем, изъяны его внешности с лихвой компенсировались острым умом и редким чувство юмора.

Будущий писатель родился в Гренобле. В 16 лет уехал учиться в Париж. В столице Франции он поселился на чердаке невзрачного дома и, вместо того чтобы учиться в школе, рыскал днем по улицам города в надежде найти какую-нибудь даму или девицу, которой понадобились бы его услуги. Неизвестно, чем бы это все закончилось, если бы не объявился его дальний родственник Ноэль Дарю. Он буквально спас от смерти тяжелобольного юношу. Дал ему комнату в своем парижском доме, подыскал для него работу секретаря в министерстве по военным делам.

В 1800 году Анри Мари Бейль отправился в Италию, где вступил в Наполеоновскую армию. В 1812 году участвовал в русской кампании Наполеона, как известно, с треском провалившейся.

Вернувшись в Париж, Стендаль с увлечением занялся литературной деятельностью. После неудачных попыток стать префектом, он переехал в 1814 году в Италию, но в 1821 году был заподозрен в шпионской деятельности и выслан в Париж. В 1831 году он принял предложение стать консулом в папской провинции Чивитавеккия на севере Италии.

Но там он вскоре заскучал. На протяжении всех семи лет службы консулом его официальные обязанности были весьма необременительными. В эти годы он начал работу над тремя романами, но ни один из них не успел закончить. Он умер от удара в возрасте пятидесяти девяти лет. На надгробье, как он и просил, были высечены слова: «Анри Бейль, миланец, жил, писал, любил». Подходящая эпитафия для создателя и совершенствования чувств и ума, вся суть которого выражена в следующей формуле: счастье = любовь + работа.

Стендаля возбуждали эротические картины, музыкальные произведения и девственная природа. Однажды, разглядывая картину с изображением купающихся обнаженных девушек, Стендаль мечтательно произнес: «Как бы я хотел купаться вот там, с такими прекрасными созданиями!»

Он стал мужчиной в Милане, в семнадцать лет. Скорее всего, она была проституткой. Позднее Стендаль писал: «…неистовство моей робости и моих ощущений изгладило из моей памяти все мои воспоминания об этой встрече».

Весной 1806 года он подробно описал в своем дневнике встречу с молодой служанкой в подъезде дома. После этого он проводил ее домой, где они продолжали заниматься любовью. Он ушел от нее только под утро, «стыдясь и презирая себя».

Сексуальные возможности Стендаля всегда сильно зависели от его душевного состояния. Одну свою сексуальную неудачу (за которой утром последовала победа), он объяснил так: «Мой мозг был перевозбужден настолько, что мое тело просто не смогло быть великолепным».

В то же время в дневнике Стендаля есть запись о том, что однажды он вступал в интимную связь со своей партнершей семь раз за один вечер. В 50-летнем возрасте он написал о том, что его сексуальные страсти улеглись, и теперь он «спокойно может прожить две или даже три недели без женщины». Стендаль умер холостяком.

В 1835 году на берегу озера Альбано около Рима Стендаль написал на песке инициалы женщин, оставивших заметный след в его жизни. Он вспомнил все «глупости и необдуманные поступки», которые прелестницы заставляли его совершать. Одну из них он любил так, что даже дважды написал ее инициалы.

Вот эти женщины, в том порядке, в каком упомянул их сам Стендаль.

В. – Вирджини Кюльби, высокая, замужняя актриса. Он восхищался ею в Гренобле, будучи еще подростком. Однажды он гулял по парку и вдруг увидел, что Вирджини идет по дорожке ему навстречу. Он развернулся и убежал, поскольку был «обожжен» ее близостью. Заговорить с ней юноша так и не осмелился.

Апг. – Анджела Пьетрагруа («Джина»), замужняя итальянка. Он познакомился с ней в Милане в 1800 году. Анри Мари был слишком застенчив, чтобы признаться ей в любви. В 1811 году они встретились вновь, и писатель долго ухаживал за ней, прежде чем они разделили любовное ложе. Когда это произошло, Стендаль украсил свои подтяжки надписью «А.П. 22 сентября 1811», а в дневнике сделал запись: «Мне кажется, что чистое совершенное наслаждение можно получить только от близости: первый раз – это победа; три следующих раза – это уже близость». Они часто ссорились. Однажды Стендаль наблюдал через замочную скважину за тем, как Джина, ничего не подозревая, занималась в постели любовью с другим мужчиной. Поведение Джины и ее любовника в постели напомнило Стендалю о «пляшущих марионетках». Вначале это событие лишь рассмешило его, но затем очень огорчило. Вскоре они с Джиной расстались. Во время последнего разговора, как утверждал Стендаль, «Джина вцепилась в мою одежду и упала передо мной на колени. Так, как в тот день, она меня точно никогда не любила».

Ад. – Адель Реббюффель. Во время знакомства с писателем, крутившим роман с ее матерью, Адели было 12 лет. Стендаль преследовал Адель на протяжении четырех лет. Но на большее, чем положить девочке руку на грудь, он не решился.

М. – Мелани Гилберт по прозвищу Луазон. С этой актрисой он жил в Марселе с лета 1805 года до весны 1806 года. Впервые он увидел ее, когда она купалась в реке обнаженной, совсем как на тех картинах, возбуждавших его в детстве. Когда Мелани вернулась в Париж, Стендаль написал: «Я страстно желал, чтобы меня любила эта меланхоличная и стройная женщина. Она действительно любила меня, но это не принесло мне продолжительного счастья».

Ми. – Минетта, или Вильгельмина фон Гришхайм, дочь прусского генерала, ответила резким отказом на все ухаживания Стендаля.

Ал. – Анжелина Берейтер, оперная певица. С ней у Стендаля был роман, продолжавшийся три года. Она учила его исполнять арии из опер. Стендаль позже пожаловался, что физическое наслаждение украло у него «большую часть его воображения».

А-на. – Александрина Дарю, жена его кузена Пьера. Александрина тоже не ответила взаимностью на оказываемые ей знаки внимания. Стендаль, например, в ее присутствии ласкал ее перчатки так, как если бы они были ее руками.

М-да. – Матильда Висконтини-Дембовская. Еще одна безответная любовь Стендаля (с 1818 по 1821 год). Она сочувствовала революционному движению в Милане. Дембовская вдохновила его на создание знаменитого трактата «О любви». В этой книге Стендаль объяснил свою теорию «кристаллизации», которая заключалась в том, что любовь может стать такой сильной, что превращает любимую (или любимого) в совершенное создание. За десять лет после публикации было продано… 17 экземпляров книги.

К. – Графиня Клементина Кюрьяль. Графине было тридцать шесть лет, ему – сорок один. Однажды Стендалю пришлось провести три дня на чердаке. Клементина приносила ему пищу и выносила его ночной горшок. Там же, на чердаке, они предавались любви. В 1826 году она отдалась другому, что явилось для Стендаля неприятным сюрпризом. Через несколько лет Стендаль попытался возобновить их роман, но Клементина, которой было уже сорок семь, отказалась от его ухаживаний, заявив: «Неужели вы можете любить женщину в моем-то возрасте?»

Дж. – В 1830 году Стендаля попыталась соблазнить 19-летняя аристократка-девственница Джулия Риньери: «Я полностью отдаю себе отчет в том, что Вы старый и некрасивый». После этих слов она поцеловала его. Несколько месяцев Стендаль колебался, а затем все же сблизился с ней. В том же году он предложил ей стать его женой, но она отказалась.

Ар. – Альберта де Рюбампре – остроумная, взбалмошная замужняя женщина, увлекалась оккультизмом. Их роман продлился полгода. Стендаль отметил в дневнике, что любил ее не больше месяца. После его смерти Альберта не раз пыталась вызвать во время спиритических сеансов дух «бедного Анри».

Вообще, для Стендаля понятия «писал» и «любил» были неразделимы. Все его романы и все его новеллы – это прежде всего романы и новеллы о любви. Мало того, он посвятил любви целое исследование, специальный трактат, в котором сделана попытка дать «добросовестное и точное описание последовательных стадий болезни, именуемой любовью».

Трактат «О любви» изобилует примерами из собственной жизни, редкостными откровениями и поэтическими образами.

«Любовь – восхитительный цветок, но надо иметь мужество, чтобы сорвать его на краю страшной пропасти. Не говоря уже о боязни показаться смешным, любовь постоянно видит перед собою несчастье быть покинутым тем, кого мы любим, и тогда на всю жизнь нам остается только смертельная тоска».

Победы одерживались – когда они одерживались! – не благодаря расчету, а вопреки ему, и Стендаль прекрасно понимал это. «Мое сердце гораздо опытнее, чем голова: я много любил и мало рассуждал».

Любил он действительно много: начертанный на песке буквенный реестр, увековеченный затем на бумаге, – лучшее тому свидетельство. Но Стендаль порой приходил к результатам, не очень-то лестным для себя. «Я всегда больше чувствовал, чем постигал умом, благодаря чему я наивен, как ребенок; и так как я к тому же знаю пределы возможного, у меня есть склонность к подозрительности и обидчивости – отвратительные недостатки».

Матильда, так звали эту женщину: Матильда Висконтини, в замужестве Дембовская.

«Матильда совершенно заполнила мою жизнь от 1818 до 1824 года. И до сих пор я еще не излечился… Любила ли она меня?»

Когда они познакомились в Милане, ей было двадцать восемь, она растила двух сыновей и уже развелась с мужем, который, устав от горячей во всех смыслах слова Италии, укатил на родину, в свою благочестиво-холодную Польшу. Бывший офицер наполеоновской армии Анри Бейль, подобно герою своему Жюльену Сорелю, впервые увидевшему г-жу де Реналь, «готов был поклясться сейчас, что ей никак не больше двадцати лет». В «Красном и черном» словам этим предшествуют другие, сполна объясняющие означенный феномен. «Таково действие истинного обаяния, когда оно является природным даром, а в особенности, когда существо, обладающее этим даром, не подозревает о нем».

Матильда не подозревала. Матильда, утверждал Стендаль, комментируя в «Жизни Анри Брюлара» выведенный тростью перечень женских инициалов, – «Матильда превосходила других благородными испанскими чувствами».

Другому было отдано сердце г-жи Дембовской, Бейль знал даже его имя: Николо, хотя свои романы и поэмы он подписывал именем «Уго». Уго Фосколо… В Италии этого бунтаря (а с некоторых пор – и изгнанника) знали все. Знал его и Стендаль.

«Я поклялся отправиться куда-нибудь в морское путешествие», – извещал он г-жу Дембовскую, но клятва эта, как и тысячи других, осталась невыполненной. «Когда путешествие изолирует человека, – написано в трактате «О любви», – оно не является лекарством».

В один прекрасный день Анри Бейль, переодетый, в зеленых очках, отправился на пароходе в городок Вольтерра, где г-жа Дембовская с сыновьями проводила лето. Зачем был этот маскарад? А затем, что ему запретили являться перед ней чаще, нежели два раза в месяц. Но разве в состоянии он был со своим темпераментом целых четырнадцать дней не видеть «божественной Матильды»!

Когда-то, совсем еще юным, Бейль записал в дневнике: «Любовь сильная, живущая без пищи… может существовать лишь при наличии пылкого и богатого воображения». Теперь он убедился, что «пылкое и богатое воображение» лишь усугубляет пытку разлуки. Потому-то и появились зеленые очки. Потому-то и появилось чужое платье…

«Я приехал 3-го, и первый человек, кого я увидел в Вольтерре, были вы, сударыня, был час пополудни, вы, наверное, вышли из коллежа и направлялись обедать; вы меня не узнали».

Он жаждал говорить лишь о своем чувстве – только о нем, и ни о чем кроме, но поскольку «вы потребовали клятвенного обещания не говорить ни о чем, относящемся к моей любви», то он готов довольствоваться беседой о чем угодно, – да, о чем угодно! – однако ему было отказано даже в этом.

«Не думайте, сударыня, что я сразу решил приехать в Вольтерру. Право, с вами я не так смел; каждый раз, как исполненный нежности, я лечу к вам, я уверен, что ваша обидная суровость вернет меня с небес на землю».

«Я всегда умел обольщать только тех женщин, которые мне совсем не нравились, – делился он с г-жой Дембовской. – Едва лишь я полюблю, как становлюсь робким, и вы можете судить об этом по растерянности, которую я проявляю всякий раз, когда нахожусь подле вас».

Не только подле… Не только. Уже расставшись с Матильдой – расставшись навсегда, хотя одному Богу известно, чего стоило ему это, – Бейль уступил однажды своим парижским друзьям, которые, «найдя, что я очень печален, устроили веселую пирушку с девицами». Анри досталась некая Александрина. «Она была восхитительна, ничего подобного по красоте я, пожалуй, еще не видел. В ней совсем не было никакого распутства, разве только в глазах…»

Удалившись в соседнюю комнату, Александрина ждала его уже в кровати, но, писал Стендаль, «меня постигла неудача. Полное фиаско».

Через четверть часа это стало достоянием всей честной компании. «Хохот не умолкал десять минут. Пуатевен катался по полу. Чрезвычайное изумление Александрины было уморительно; бедняжка в первый раз оказалась в таком положении. Все эти господа хотели меня уверить, что я умираю от стыда и что это-то и есть самый горестный миг в моей жизни. Я был удивлен, только всего. Не знаю почему, мысль о Матильде овладела мною в ту минуту, как я вошел в комнату с прекрасным украшением в виде Александрины».

Подобное приключилось с ним не впервые. Еще раньше, в Милане, «по той же глупости, какая случилась у меня с Александриной, я отказался однажды стать любовником…» И Стендаль называл имя «очаровательной, несравненной» графини Кассера – «самой милой, – признал он, – из всех мне известных». Отказался «все для того же: чтобы стать достойным в глазах Бога, чтобы Матильда полюбила меня».

Матильда не полюбила и, понял он, уже не полюбит, ибо любила другого. Наверное, это был самый большой ее недостаток, но, как признался Стендаль однажды, «я… обожаю ваши недостатки».



Церкви Ани восстанавливаются

Разрушенные церкви расположенного на армяно-турецкой границе исторического города Ани начинают восстанавливать, передает газета «Акос».

Восстановительные работы начаты в церквях Ани Аменапркич и Сурб Григор. Работы осуществляются за счет финансирования Фонда всемирных памятников, управления культуры и туризма Карса и посольства США.

Работы продлятся до 15 сентября. За это время были отремонтированы дороги к другим церквям.

Доцент университета «Памуккале» Фахрие Байрам сообщила, что уже осуществлены работы по облагораживанию и очистке территорий вокруг церкви Сурб Григор.

Байрам отметила, что церковь Сурб Григор была построена в 980 году. Она подчеркнула, что Ани имеет очень давнюю историю, и город этот был торговым и религиозным центром. «Здесь должны проводиться раскопки и восстановительные работы. Они продолжатся на протяжении ближайших нескольких лет», - сказала она.

Построенная в 1036 году царем Смбатом церковь была отремонтирована в 1291 и 1342 годах. В 1930-ые гг. от удара молнии она была расколота на две части.

Ныне в рамках восстановительных работ разрушенные части собираются и нумеруются. В процесс восстановительных работ данной церкви вовлечены 20 специалистов.

Tert.am

В Германии на воду спустят лайнер с театром и библиотекой

В Германии на воду спустят лайнер с театром и библиотекой
В воскресенье новый круизный лайнер покинет строительные доки города Папенбург, чтобы получить сигнальную мачту, а к вечеру установят две трубы. Окончание сборки и испытания на воде проводятся вне рабочей части верфи, потому что доки нужны для следующего строительства, отмечает MIGnews.
8 сентября в рамках Celebrity Reflection состоится музыкальный фестиваль NDR 2 Papenburg Festival, участие в котором примут такие немецкие звезды, как Peter Maffay, The BossHoss, Tim Bendzko и Frida Gold.

По планам в середине сентября корабль отправится в голландский Эмсхафен, и после ряда новых испытаний его передадут американской компании Celebrity Cruises.

Гигантский лайнер Celebrity Reflection длиной в 319 метров и шириной 37,40 метров имеет скорость 23 узлов. В нем оборудовано 1 515 кают, которые вмещают около 3 тысяч пассажиров. На корабле имеется 16 палуб, благодаря которым появилась возможность создания дополнительных 72 кают, просторный театр и вместительный ресторан. Помимо этого на лайнере есть и места для активного отдыха: поле для игры в гольф, баскетбольная и волейбольная площадки, несколько бассейнов, тренажерный зал, беговые дорожки, а расслабиться после занятий спортом предлагается в спа-салоне.

Изюминкой, отличающей Celebrity Reflection от других кораблей, является собственный театр, библиотека, художественная галерея. Вечера предлагается проводить в казино или на дискотеке, а для детей оборудовано несколько детских центров, игровых площадок и специальный бассейн. 

Притча. Самое Прекрасное сердце

В один солнечный день красивый парень стоял на площади посреди города и с гордостью хвастался самым прекрасным сердцем в округе. Он был окружен толпой людей, которые искренне восхищались безупречностью его сердца. Оно было действительно идеально - ни вмятинки, ни царапинки. И каждый в толпе соглашался, что это самое прекрасное сердце, которое они когда-либо видели. Парень был очень этим горд и просто сиял от счастья.

Неожиданно, из толпы вперед вышел старик и сказал, обращаясь к парню:

- Твое сердце по красоте и близко не стояло рядом с моим.

Тогда вся толпа взглянула на сердце старика. Оно было помято, все в шрамах, в некоторых местах куски сердца были вынуты и на их местах были вставлены другие, которые совсем не подходили, некоторые края сердца были рваными. К тому же в некоторых местах в сердце старика явно не хватало кусочков. Толпа уставилась на старика - как он мог сказать, что его сердце красивее?

Парень взглянул на сердце старика и засмеялся:

- Ты возможно шутишь, старик! Сравни свое сердце с моим! Мое идеально! А твое! Твое - мешанина шрамов и слез!

- Да, - ответил старик, - твое сердце выглядит идеально, но я бы никогда не согласился обменяться нашими сердцами. Смотри! Каждый шрам на моем сердце - это человек, которому я отдал свою любовь - я вырывал кусок моего сердца и отдавал этому человеку. И он часто взамен отдавал мне свою любовь - свой кусок сердца, которое заполняло пустые пространства в моем. Но поскольку кусочки разных сердец точно не подходят друг к другу, поэтому у меня в сердце есть рваные края, которые я берегу, потому что они напоминают мне о любви, которой мы делились.
Иногда я отдавал куски моего сердца, но другие люди не возвращали мне свои - поэтому вы можете видеть пустые дыры в сердце - когда ты отдаешь свою любовь не всегда есть гарантии на взаимность. И хоть эти дыры приносят боль, они мне напоминают о любви, которой я делился, и я надеюсь, что в один прекрасный день эти кусочки сердца ко мне вернутся.

Теперь ты видишь, что означает истинная красота?

Толпа замерла. Молодой человек молча стоял ошеломленный. Из его глаз стекали слезы.

Он подошел к старику, достал свое сердце и оторвал от него кусок. Дрожащими руками он протянул часть своего сердца старику. Старик взял его подарок и вставил в свое сердце. Потом он в ответ оторвал кусок от своего избитого сердца и вставил его в дыру, образовавшуюся в сердце молодого человека. Кусок подошел, но не идеально, и некоторые края выступали, а некоторые были рваными.

Молодой человек посмотрел на свое сердце, уже не идеальное, но более красивое, чем оно было раньше, пока любовь старика не коснулась его.

И они, обнявшись, пошли по дороге».

ЖАН-ПОЛЬ САРТР

 (1905—1980)

Французский писатель и философ, ведущий представитель экзистенциализма. В 1938 году вышел его первый роман «Тошнота», за которым последовали трилогия «Дороги свободы» (1944—1945) и множество пьес, в том числе «Без свидетелей» (1944). Редактировал журнал «Новые времена» («Les Temps modernes»). В «Преступлении чувств» (1948) подверг критике некоторые аспекты коммунизма, продолжая в основном симпатизировать ему. Отказался от Нобелевской премии в области литературы (1964) по «личным мотивам», но впоследствии изменил свое мнение, заявив, что она нужна ему ради денег.

Официальных похорон не было. Жан Поль Сартр, умерший в 1980 году, перед смертью сам просил об этом. Известный французский писатель, активный участник левого движения и крупнейший философ своего времени, который отказался от ордена Почетного легиона и Нобелевской премии по литературе за 1964 год (повесть «Слова»), превыше всего ценил искренность. Однако по мере того как похоронная процессия продвигалась по левобережному Парижу мимо любимых писателем мест, к ней стихийно присоединились 50 тысяч человек.

Возлюбленная Сартра на протяжении полувека автор философских романов и яростная феминистка Симона де Бовуар писала: «Его смерть разлучает нас. Моя не соединит нас снова. Просто великолепно, что нам было дано столько прожить в полном согласии».

Бовуар и Сартр – два наиболее влиятельных писателя нынешнего столетия – в 1940—1950-х годах стали олицетворением свободы мысли и образа жизни. Их философия, экзистенциализм, отрицала космическую идею, высшую власть. По их убеждению, государство, общество, родители не должны нести никакой ответственности, и каждый человек волен сам строить свою жизнь. «Вы свободны, поэтому выбирайте», – писал Сартр.

Бовуар и Сартр жили в соответствии с этой философией, ловко жонглируя ответственностью и свободой. Чтобы избежать острых углов, они строили свои отношения по собственным законам. Не признававшие брак, моногамию и совместное проживание, эти двое, впрочем, почти ежедневно были вместе, а если их разделяло приличное расстояние, то они писали друг другу.

Вызывавшая кривотолки пара была в восхищении от поп-культуры. Сартр любил голливудские фильмы, а Бовуар жадно проглатывала толстые литературные журналы. Они не только снискали широкую известность своими философскими воззрениями, у них была еще возможность распространять свои идеи через увлекательные романы и пьесы. Сартр в черной поло, Бовуар в тюрбане были воплощением богемной жизни послевоенного Парижа.

Оба они выросли на левом берегу Сены в интеллигентной среде, где им было суждено прожить всю жизнь и с миром упокоиться. Сартр родился в 1905 году. Он был единственным и обожаемым ребенком овдовевшей женщины.

Его отец, французский офицер военно-морского флота, умер через год после рождения мальчика. Мать Анна-Мария Швейцер и сын были настолько привязаны друг к другу, что даже спали в одной комнате. «Я поверял ей все», – писал позже Сартр. Бабушка считала Жан-Поля гением, мать – будущим великим писателем. Сам же Сартр просто довольствовался положением вундеркинда. Однако, вступив в юношескую пору, он почувствовал себя «обманщиком», смотрящим на мир только чужими глазами.

Бовуар появилась на свет тремя годами позже Сартра и, в отличие от него, просто ненавидела, когда из нее делали идола. Часто она закатывала истерики, с которыми ее родители ничего не могли поделать. Повзрослев, Бовуар решила для себя, что удел женщины – скука, тогда как ей хотелось испытать на свете все: и секс, и независимость, и профессиональную радость. Отбросив условности, она взяла на себя роль крестной матери современного феминизма.

В девятнадцать лет Сартр познакомился с Камиллой, которая была старше его на три года. Девушку в детстве соблазнил друг ее родителей, а с восемнадцати лет она работала в публичных домах. Четыре дня и ночи Сартр и Камилла занимались любовью в постели, пока их родственники не заставили их разойтись. Они продолжали встречаться в течение пяти лет, пока Камилла не нашла себе богатого любовника.

В 1929 году Сартр познакомился в Сорбонне с умной и красивой девушкой Симоной Бовуар. Она изучала литературу и философию, девушку прозвали Кастор (бобр), потому что «бобр – животное стадное и наделено любовью к созиданию», поясняла позже писательница.

Он был небольшого роста, с брюшком, слепой на один глаз. Она отличалась элегантностью, одевалась либо в яркие шелка, либо во все черное. Впрочем, Бовуар пришла в восторг от щедрости и юмора, с которыми Сартр делился своими знаниями, и высоко оценила его интеллект.

Вскоре выяснилось, что они стремятся к одной и той же цели: развенчать буржуазные ценности и создать новую философию. Бовуар была педантичным философом и заставляла Сартра оперировать неопровержимыми аргументами. Он всю жизнь полагался на ее редакторское чутье и острый ум. Они заключили договор, который для многих современных пар стал образцом для подражания: быть вместе, оставаясь при этом свободными. Брак и соблюдение верности исключались. Сартра это устраивало, поскольку этот сексуальный анархист не мог устоять перед чарами привлекательных и глупеньких молодых девиц. Взамен единобрачия они дали обет рассказывать друг другу «все», быть «откровенными».

Распростившись с Сорбонной, Бовуар и Сартр занялись преподаванием в лицеях. Бовуар главным образом в Руане, Сартр – в Гавре. Именно в этот период они начали переписываться – привычка, оставшаяся на всю жизнь, – и вместе ездить за границу. Однажды в 1933 году в Лондоне Сартр потащил Бовуар на фильм «Синара», после чего мелькнувшая в нем фраза «я был верен тебе по-своему», стала их девизом.

В 1934 году, во время учебы в Берлине, Сартр впервые воспользовался своим правом, влюбившись в Мари, жену одного из студентов. Во время рождественских каникул Сартр вернулся в Париж и рассказал Симоне о своем романе. В феврале Симона, взяв на работе короткий отпуск, отправилась в Берлин. Она встретилась с Мари и Сартром. Опасения Бовуар тут же улетучились, когда они объявили ей, что связь между ними временная и нисколько не угрожает отношениям Симоны с Жан-Полем.

Сартр не хотел терять Бовуар. Она была ему необходима. Однако по прошествии первых двух лет он почувствовал, что между ними установились слишком уж размеренные, контролируемые отношения. Сартр начал принимать вызывающий галлюцинации мескалин (позже он описал свои ощущения в романе «Тошнота»), страстно стремясь вновь окунуться в «беспорядочную жизнь, исполненную бурной, неукротимой, необузданной свободы». Он исполнил свое желание, когда встретил жизнерадостную и капризную Ольгу Казакевич. По словам Сартра, он испытал тогда чувство, которое «постепенно очищало его от тривиальной скверны». Однако Ольга была влюблена в Бовуар, свою бывшую преподавательницу философии в Руане.

«Когда мы впервые увидели Кастора, она показалась нам такой строгой, – рассказала Ольга много лет спустя. – Она была красивой, полной жизни женщиной с умелым макияжем».

Впрочем, Ольга не осталась равнодушной и к обаянию Сартра, к его проницательному взгляду больших серых глаз и интеллекту. Когда любовь втроем стала явью, Бовуар перестала чувствовать себя «одним целым» с Сартром, однако это подхлестнуло ее к сочинению романов. В материале недостатка не было, поскольку Сартр рассказывал своему любимому Кастору «обо всем». Так появился роман «Она пришла, чтобы остаться» об извечном любовном треугольнике. Повествование заканчивается искусно задуманным убийством общей любовницы.

В реальной же жизни Ольга стала первым членом «семьи» Сартра и Бовуар. Эта группа избранных состояла из друзей, остававшихся им верными всю жизнь. Они входили в этот магический круг обычно после того, как побывали в любовниках у кого-то из этой пары.

К 1938 году Бовуар и Сартр, преподававшие в то время в Париже, обосновались на Монпарнасе, который хоть несколько и подрастерял былую популярность 1920-х годов, тем не менее продолжал привлекать художников и писателей со всего света.

Здесь мечты Сартра о славе стали воплощаться в реальность. Первый успех пришел с романом «Тошнота» (1939), который автор посвятил Симоне, а сборник коротких рассказов «Стена», вышедший через год, был презентован Ольге.

Одновременно с двумя этими женщинами в жизнь Сартра вошла еще одна. Ванда – сестра Ольги. Он лишил ее невинности, о чем не преминул рассказать Бовуар: «Должно быть, я очень люблю ее, коль взялся за такую грязную работу». А со временем составилось новое сексуальное и эмоциональное трио, в которое вошла рыжеволосая еврейка Бьянка Бьененфелд. К тому же Бовуар, в свою очередь, закрутила роман с Жак-Лореном Бостом – одним из бывших студентов Сартра, который стал очередным пожизненным членом «семьи»… влюбленным в Ольгу.

«Для меня наши отношения – нечто драгоценное, нечто, держащее в напряжении, в то же время светлое и легкое», – как-то раз призналась Симона Сартру.

Воина, начавшаяся 1 сентября 1939 года, не распутала сложный любовный узел. 4 сентября Сартра призвали в армию. Вскоре он начал засыпать нежными письмами Бовуар, Бьененфелд и Ванду. Плененный женской «расой», экстремист по натуре, он не мог ограничиться одной из них.

«Я так и не постиг, как положено вести сексуальную и эмоциональную жизнь. Я серьезно и искренне считаю себя жалким бастардом (в Западной Европе в средние века внебрачный сын влиятельной особы), или каким-то садистом с университетским образованием, или отвратительным донжуаном с душой мелкого чиновника. С этим пора кончать», – писал Сартр, как всегда честный с Бовуар. Этого, увы, так и не случилось.

«Дорогой, – писала Симона возлюбленному, – ты должен заняться разработкой философской системы, раз у тебя есть свободное время». И Сартр, следуя совету, приступает к работе. Вскоре из-под его пера вышел первый том романа «Дороги свободы». Затем писатель начинал работу над своим главным философским детищем «Бытие и небытие» и завел военный дневник. «Я всегда чувствовал, – отмечал он, – что цель моей жизни – писать».

Невзирая на ежедневные послания всем своим женщинам, бесценный отпуск Сартр берег для Бовуар.

«Моя несравненная любовь, – писал Сартр, – ты принесла мне 10 лет счастья… Ты самая совершенная, самая умная, самая лучшая и самая страстная. Ты не только моя жизнь, но и единственный искренний в ней человек».

В 1940 году немцы оккупировали Францию, и Сартр оказался в лагере для военнопленных. Как ни парадоксально, он неплохо себя чувствовал в лагерных условиях. «Мы не виноваты в том, что угодили сюда, – писал он. – Мы здесь просто потому, что не можем выбраться. Голова может отдохнуть!»

Сартр снова встретился с Симоной в 1942 году в наводненном немцами Париже и, не теряя времени, влился в движение Сопротивления. Война лоб в лоб столкнула писателей с политикой, наведя на мысль, что в их философии, касавшейся лишь личной свободы, может найтись место и для свободы политической.

В 1945 году они выпустили первый номер журнала «Тан модерн», ставшего самым влиятельным левым периодическим изданием послевоенного времени. Бовуар и Сартр оказались на гребне славы.

В 40 лет Сартр стал признанной интеллектуальной звездой. Его лицо появилось на обложке лондонского журнала «Таймс мэгэзин», и экзистенциализм стал новым модным словечком. Слава писателя еще больше упрочилась с появлением двух пьес – «За запертой дверью» и «Преступная страсть», в которых обсуждался вопрос о свободе выбора. Обе они были поставлены на Бродвее. Позже Сартра обвиняли в распространении аморальных настроений в 1960-х годах, но он хотел показать, что свобода требует ответственности, потому что за любой поступок человеку придется отвечать в будущем.

Лихорадочно стремясь поделиться со всеми своими мыслями, Сартр стимулировал себя с помощью кофе, фенамина и виски. В 70 лет он растолковывал одному журналисту, что таблетки давали ему возможность думать и писать втрое быстрее, нежели в нормальном состоянии. Бовуар же полагалась исключительно на железную самодисциплину. Взаимное постоянство ее и Сартра оставалось непоколебимым, хотя верностью в этом альянсе по-прежнему не пахло. В то время Сартр страстно вздыхал по двум молоденьким актрисам Долорес Ванетти и Мишель Виан.

Затем он познакомился с семнадцатилетней еврейкой из Алжира Арлет Элкаим и стал жить с ней. Сартр едва не женился на ней, чтобы предотвратить ее депортацию из Франции. К тому же писателю показалось, что она беременна. Однако Сартр не женился на Арлет, а… удочерил ее.

В отличие от тех, у кого юношеский задор сменяется с годами удовлетворенностью, как Бовуар, так и Сартр, взрослея, придерживались все более радикальных взглядов. В 1961 году они активно выступали в поддержку алжирского народа, поднявшегося против французских колонизаторов. Сартр стал мишенью «патриотического» гнева пяти тысяч французских солдат-ветеранов, промаршировавших по Елисейским Полям, скандируя: «Смерть Сартру!» В его окна дважды бросали гранаты.

Но за рубежом с Сартром и Бовуар обращались как со старейшими и заслуженными государственными деятелями. Их фотографировали. Они обменивались рукопожатиями с Фиделем Кастро, Че Геварой, Мао Цзэдуном, Никитой Хрущевым и Тито.

В середине 1970-х годов Сартр вынужден был распроститься с пером, поскольку почти ослеп. Он пристрастился к алкоголю, которым его тайно снабжали «разные молодые поклонницы», к большому неудовольствию Бовуар.

Когда 15 апреля 1980 года Сартра не стало, Симона от нервного потрясения тяжело заболела пневмонией. Еще шесть лет она продолжала жить в своей квартире с видом на монпарнасское кладбище, где погребли прах ее друга, и умерла почти день в день с Сартром: 14 апреля 1986 года. Теперь Симона де Бовуар и Жан Поль Сартр – пара, верная друг другу до конца, – покоятся вместе.



АЛЬФРЕД ДЕ МЮССЕ




(1810—1857)

Французский поэт-романтик. Один из крупнейших французских лириков XIX века. Дебютировал со сборником «Испанские и итальянские повести» (1829). Автор поэм «Уста и чаша» (1831), «Намуна» (1931), «Ночи» (1835—1837), исторической драмы «Лоренцаччо» (1934), комедий «Любовью не шутят» (1834), «Не надо биться об заклад» (1836), «Каприз» (1837) и др. Глубиной психологического анализа выделяется роман «Исповедь сына века» (1836) – обобщенный портрет молодого поколения эпохи Реставрации. Автор коротких пьес «Комедии и притчи» (1840).

Мюссе часто называют французским Байроном. Как и автор «Паломничества Чайльд Гарольда», он находился в разладе с окружающей его действительностью. Первый сборник стихотворений Альфред выпустил в двадцать лет. Вскоре были поставлены его первые драматические произведения, а небольшие по объему романы сделали Мюссе любимым писателем Франции.

Альфред Луи Шарль де Мюссе родился в Париже 11 декабря 1810 года. Отец поэта был чиновником военного министерства и занимался литературной деятельностью. В 1821 году он издал полное собрание сочинений Руссо и написал одну из лучших его биографий. В 1817 году Мюссе поступил в коллеж. Там он изучал латынь, историю, философию, французскую литературу, увлекался жизнерадостной римской поэзией.

В дальнейшем Мюссе изучал право, медицину, пытался стать живописцем (в духе художника романтической школы Делакруа), но все это не раскрывало подлинных дарований будущего поэта. И только сблизившись в 1828—1829 годах с романтическим кружком Виктора Гюго, Мюссе навсегда связал свою жизнь с литературным творчеством.

Мюссе, несомненно, не мог считаться поэтом, писавшим ради заработка. Родители гордились успехами сына и не отказывали ему в деньгах. В высшем обществе им очень дорожили и даже при дворе короля Луи-Филиппа он пользовался уважением. Герцог Орлеанский был его другом, герцогиня Елена знакомила его с германской литературой, лучшие женщины Парижа оспаривали друг у друга честь быть удостоенными его внимания. Мюссе, в свою очередь, наслаждался их обществом, завязывал любовные интрижки с представительницами прекрасного пола.

Жизнь его была очень напряженной. Возвращаясь домой за полночь, он нередко садился за письменный стол и до утра нервно, лихорадочно-возбужденно работал. На следующий день его одолевала усталость. Он изнемогал и, чтобы вернуть утраченную бодрость и силу, пристрастился к возбуждающим средствам – сначала к вину, а затем и водке.

Один из современников так описывал внешность поэта: «Он был строен, среднего роста. Костюм его носил следы величайшей заботливости, даже слишком уж чрезмерной заботливости. На нем был фрак бронзового цвета с золотыми пуговицами: на шелковом темного цвета жилете болталась тяжелая золотая цепь; две камеи перехватывали складки его батистовой рубашки; узкий галстук из черного атласа еще более оттенял бледный цвет его кожи. Красота его рук не скрывалась тонкими батистовыми перчатками. Особенное внимание обращали на себя белокурые густые волосы. Как и у лорда Байрона, они были подстрижены в виде короны над поэтическим лбом и виноградообразными локонами спускались с висков и затылка. У блондинов обыкновенно бороды рыжие; но у него борода была темнее волос на голове, а брови почти черные. Нос греческий, рот – очень милый. На всей его фигуре лежал отпечаток аристократичности».

Разумеется, еще до встречи с Жорж Санд Альфреду де Мюссе пришлось изведать все прелести «науки страсти нежной». В восемнадцать лет поэт увлекся испанкой Делакарт. В результате появился цикл стихотворений, вышедших отдельной книгой под названием «Испанские любовные песни».

По свидетельству современников Делакарт, урожденная баронесса Бозио, была одной из красивейших женщин Франции. Ее отец, известный скульптор, отдал дочь на воспитание в монастырь, не приняв во внимание ее характер и темперамент. Девушка еще больше стала стремиться к радостям жизни тех самых нимф и богинь, которых высекал из мрамора барон Бозио и которые ей нравились больше, чем статуэтки строгих святых, что надменно стояли в комнатах благочестивых сестер. Без любви, только для того, чтобы обрести свободу, она вышла замуж за старика, после чего окунулась в веселую жизнь Парижа. Она блистала и очаровывала тех, кто возносил женщину на пьедестал, и, постоянно общаясь с талантливыми людьми, быстро приобрела знания, необходимые для салонной дамы.

Однажды маркиза Делакарт приехала на бал в костюме бога Гименея – в розовом с высокой талией газовом платье, закрепленном на левом плече драгоценной камеей. «Подобна апельсину на стебле», – пел о ней молодой Мюссе, которого она представила в качестве пажа при своем дворе. Поэт точно изобразил эту подвижную, порхающую женщину в своей поэме «Дон Паэс».

Но счастье Мюссе было недолгим. Легкомысленная женщина быстро променяла его на Жюля Жанена, критика и фельетониста, предоставившего ей свою постоянную ложу во Французском театре. Чтобы вознаградить его за эту любезность, Делакарт, которую Мюссе называл «львицей Барселоны», отправилась на квартиру писателя и там осталась.

Писатели, художники, артисты окружили благоговейной толпой новую Еву жаненовского рая. Поэту оставалось сказать ей последнее «прости» в патетическом стихотворении «Октябрьская ночь».

В это время на литературном небосклоне Франции взошла звезда Авроры Дюдеван, писавшей под псевдонимом Жорж Санд. Естественно, он знал о романтическом прошлом этой женщины, о ее разводе с бароном Дюдеваном, о пламенной страсти к Жюлю Сандо и о неудачном любовном приключении с Проспером Мериме. Мюссе познакомился с молодой писательницей в тот момент, когда весь литературный Париж зачитывался ее романами. Вокруг ее «Лелии» возникли споры, шум, читатели видели в этом скандальную автобиографию.

Прочитав «Лелию», Мюссе заявил, что многое узнал об авторе. По существу, он не узнал о писательнице почти ничего. «Я использую такие утонченные хитрости, – писала Жорж Санд, – что ни один человеческий глаз не может проникнуть в сокровенное».

Они познакомились летом 1833 года на торжественном приеме, устроенном владельцем журнала «Revue des Deux Mondes» Бюло. За столом они оказались рядом, и это случайное соседство впоследствии сыграло немалую роль в судьбе двоих, а также в литературе.

Жорж Санд была похожа на креолку, смуглая, с большими черными глазами и густыми волосами. Крупные зубы и слегка выдающийся подбородок принадлежали к тем несовершенствам красоты, которые делали ее более привлекательной. Она часто облачалась в мужской костюм, в котором чувствовала себя свободнее и который шел ей, подчеркивая стройность фигуры. Литература приносила ей не только удовольствие, но и три тысячи ливров ренты. Она была практичной, расчетливой и деловой женщиной.

Несомненно, Жорж Санд обладала магнетической силой, если сумела поразить Мюссе, этого баловня женщин. Альфред уверял, что поэт только тогда может любить искренне, когда сердце его тронуто огнем гениальной женщины, когда ум ее глубок и в состоянии воспламенить его собственный ум. Поэзия расцвела в его душе, как чудесный цветок, жажда творчества охватила с небывалой силой. Он думал, что обрел, наконец, любовь и счастье.

Мюссе, как настоящий денди, одевался в согласии с модой весьма эксцентрично. Его сюртук украшал необычайно широкий бархатный воротник, брюки он носил в обтяжку, либо голубого, либо розового цвета. Огромный галстук и высокий цилиндр, надвинутый на ухо, дополняли картину. Мюссе слыл донжуаном, легкомысленным эгоистом, не лишенным все же сентиментальности, эпикурейцем, любящим жизнь. Аристократ де Мюссе имел репутацию единственного светского человека среди французских романтиков.

Долгое время разговоров о любви между ними не было. «С этой точки зрения нас разделяет Балтийское море, – считал граф. – Госпожа может предложить только моральную любовь, а я никому не умею ответить такой взаимностью».

Дружба с Мюссе льстила самолюбию Жорж Санд. Известный поэт имел обширные связи среди элиты интеллектуального Парижа, вращался в самых изысканных сферах, о нем говорили, что он необыкновенно талантлив. Она же только начинала литературную карьеру и могла похвастаться разве что своей небывалой работоспособностью: за пятнадцать месяцев она написала три романа.

Дружба продолжалась не слишком долго. Письмо, которое ей вручили 29 июля 1833 года, содержало признание в любви. Оно поражало откровенностью, удивительной для этого насмешника и вольнодумца, который говаривал, что любит всех женщин и всеми пренебрегает. «Жорж, Жорж, два месяца с тобой сделали меня королем мира».

Она не поверила. Однако было в письме что-то такое, что все же ее взволновало. Мюссе написал, что «любит, как ребенок». Ни о чем она так глубоко не тосковала, как о таком чувстве любовного материнства. Жорж Санд была старше Альфреда на шесть лет… Да и слезы, которыми он залился при их встрече, тронули ее сердце.

Он переехал к ней. И Жорж Санд радовалась, что есть теперь перед кем развернуть свои хозяйские таланты. Он же изображал несносного проказника, рисовал на них обоих карикатуры и писал забавные стишки в ее альбом. Они любили устраивать розыгрыши. Однажды они дали обед, на котором Мюссе был в костюме маркиза XVIII века, а Жорж Санд в панье, в фижмах и мушках. В другой раз Мюссе переоделся в одежду нормандской крестьянки и прислуживал у стола. Как бы случайно он вылил содержимое графина на голову философа Лермине. Его никто не узнал. Жорж Санд пришла в восхищение.

Мюссе искал в любви драматические переживания, поэтому сознательно причинял себе и возлюбленной страдания. Но хотя поэт и чувствовал себя счастливым, где-то на самом дне сердца появились первые симптомы скуки. Прошло безумие чувств, он стал сравнивать ее с другими женщинами… и не увидел разницы. В романе «Исповеди сына века», написанного под влиянием глубокого чувства к Жорж Санд, Мюссе признавал, что иной раз какой-то ее жест, слово, манера раздеваться напоминала ему девицу легкого поведения. Она разочаровала его как любовница. Жорж Санд не могла допустить, чтобы люди думали, что она брошена этим любовником всех женщин и, призвав на помощь все богатство своего воображения, старалась дать ему полноту наслаждений.

Уже после их разрыва Альфред де Мюссе писал: «Я думаю, что ей никогда не удалось испытать высшего наслаждения, однако она была интересна в замыслах, что часто производило впечатление бесстыдства, рожденного самой холодностью».

Вскоре любовники уехали в Италию. Номер, который они снимали в дорогом отеле, стал местом драматических сцен. Мюссе все время раздражался из-за педантичности Жорж Санд, с которой она неизменно, даже во время путешествия, садилась за работу, вскакивая ночью с постели и запирая дверь, соединяющую их комнаты. Злость поэта проявлялась в бурных сценах. Он не выбирал слов, чувствуя себя оскорбленным и непонятым. Видимо, тогда прозвучали слова, которые трудно простить: «Жорж, я ошибся. Извини, но я не люблю тебя». Но немедленно уехать Жорж Санд не могла, ее не отпускала лихорадка, подхваченная еще во время путешествия. Первые две недели в Венеции Мюссе искал развлечений в городе. Когда она почувствовала себя лучше, вдруг заболел Мюссе. Болезнь выглядела очень страшной, повторялись приступы галлюцинаций.

Двадцать дней Жорж Санд и молодой врач Паджелло находились у постели поэта. Между тем обостренная интуиция выздоравливающего Мюссе нашептывала ему, что он мешает двоим. Мы любим только то, чем целиком не обладаем. Он любил ее снова. Мюссе настойчиво требовал объяснений, но Жорж Санд напомнила ему, что они расстались еще перед ее болезнью…

Из Италии Мюссе вернулся разбитым душевно и физически. Он был близок к отчаянию. Свет его не прельщал. Даже костюмированные балы Александра Дюма-отца и художника Девериа, на которых блистала знаменитая красавица Кидалоза, не могли развеять грусть Мюссе, о котором Гейне остроумно сказал: «У этого впереди великое прошлое».

В Париже Мюссе искал отсутствующую Жорж, ходил ее дорогами, умилялся оставленными ею на блюдечке папиросами и прятал в карман ее сломанный гребень; с той поры он стал носить его при себе как амулет.

И вдруг Мюссе встретил женщину, которая заставила его снова поверить в жизнь. Княгиня Христина Бельджойзо в середине тридцатых годов прошлого века произвела настоящий фурор на балу короля Луи-Филиппа, после чего стала принимать в своем салоне высшую аристократию Парижа, а также интеллектуальный и художественный цвет Франции. Альфред Мюссе встречался с этой удивительной женщиной в самых модных салонах. Муж княгини очень любезно отнесся к поэту, позволив ему быть ближе к своему божеству. Мюссе был поражен, ослеплен, подавлен. Ничего подобного он никогда не испытывал. «Есть ли у нее сердце?» – вопрошал он, когда его не менее восторженные друзья уже давно поняли, что брюнетка с голубыми глазами – верная жена, хотя и не лишена кокетства. Мюссе воспел ее под именем Нинон.

Неприступность знатной миланки вскоре была восполнена любовным жаром очень миленькой гризетки Луизы. Одновременно поэт находил утешение и в благосклонном отношении писательницы Луизы Коллэ, которая, правда, называла свою дружбу с Мюссе чисто платонической (в своем романе «Lui», посвященном жизни поэта).

Гениальные люди удивительным образом могут сочетать в себе вертеровские страдания и легкомыслие ловеласа. Поэт дарил свое расположение и госпоже Жубер, очень милой и талантливой особе, написавшей ценные «Воспоминания». Она также помогла развеять тоску поэта после разлуки с Жорж Санд, вдохновив его на создание комедии «Un caprice», ставшей классикой французской сцены.

Весной 1838 года в салоне мадам Жубер Мюссе увидел выступление юной певицы, Полины Гарсии, сестры Малибран, чью смерть он оплакивал в великолепных стансах. Голос Полины был до того нежен и чист, а исполнение столь проникновенно и страстно, что поэт сразу влюбился в некрасивую, но тем не менее очаровательную девушку. Однако у маленькой испанки было не такое легко воспламеняющееся сердце, как у чувствительной парижанки. Она сумела удержать «принца Фосфора», как называла мадам Жубер своего любовника, на почтительном расстоянии.

Через год Мюссе встретился со знаменитой артисткой Рашелью. Во время их знакомства Рашель только дебютировала во время «мертвого» сезона на сцене театра «Французской комедии».

Мюссе, недолюбливавший артистическую богему, все-таки посетил Рашель. Ее окружение и весь театральный мир он превосходно описал в «Ужине у Рашели». Когда молодой артистке удалось освободиться от опеки родителей, она сняла дачу в Монморанси, там часто бывал Мюссе. Он писал своему брату: «Как восхитительна была Рашель недавно вечером, когда бегала в моих туфлях по своему саду». Он собирался написать для своей новой подруги две трагедии в стихах, но серьезно об осуществлении этого намерения не думал.

Тем временем Рашель стала настоящей звездой театра «Французской комедии» и любимицей парижского общества. Однажды она дала ужин, на который был приглашен и Мюссе. Гости восхищались драгоценным кольцом на тонком, почти прозрачном пальце артистки.

«Знаете что, господа? – сказала она вдруг. – Так как кольцо вам всем нравится, я объявляю аукцион. Тот, кто больше предложит, тот его и получит».

Гости охотно приняли предложение и начали торговаться.

«А вы, мой поэт, – обратилась Рашель к Мюссе, – что вы предложите?» – «Свое сердце», – ответил Мюссе, и Рашель радостно воскликнула: «Кольцо ваше, Альфред!»

После этого она сама надела кольцо на его палец. Конечно, Мюссе считал это шуткой, и, прощаясь с Рашелью, хотел возвратить ей драгоценное украшение, но она просила оставить кольцо у себя. Когда же Мюссе заупрямился, она с неподражаемой грацией стала перед ним на колени.

«Подумайте только, дорогой поэт, – сказала артистка, – какой ничтожной благодарностью будет это кольцо за долгожданную роль, которую вы для меня напишете! Смотрите на кольцо как на талисман, который нам принесет счастье».

Но талисман не помог: Рашель вскоре переехала в Лондон, а Мюссе больше не думал о своих трагедиях. Восторг перед Рашелью уступил место увлечению артисткой Розой Шери. И в один грустный осенний день он вернул кольцо несравненной Рашель.

Мюссе суждено было еще не раз встречаться с Жорж Санд. В Париже после разрыва с великой писательницей встретили его с восторгом. На него смотрели как на Тангейзера, который был в гроте Венеры и вернулся оттуда пресыщенным, больным и разочарованным. Это, впрочем, не помешало ей по возвращении в Париж сделать попытку к примирению. Жорж Санд в то время окончила свой роман «Консуэло». Слава ее гремела далеко за пределами Франции. Но и Мюссе находился на гребне славы.

Мюссе метался между неуверенностью и попыткой все забыть до тех пор, пока ему не пришлось вызвать на поединок Густава Планше, литературного критика, отрицательно высказавшегося о Жорж Санд. Друг поэта попытался объяснить Мюссе, что Жорж Санд не заслуживает того, чтобы подставляться из-за нее под пули. Мюссе отказался от дуэли, удовлетворившись извинениями Планше. Он устал и наконец-то понял, что не нужен ей. И ушел.

Сердце женщины говорило, что она, может быть, больше виновата в разрыве, чем ее друг. Мюссе сначала упорствовал. Он не хотел вступать даже в переписку со своей бывшей подругой и все ее письма отсылал обратно нераспечатанными. Тогда Жорж Санд прибегла к хитрости. В один прекрасный день Мюссе получил мягкий душистый пакет. Загадочный вид пакета заставил поэта призадуматься, и он решил его вскрыть: там оказались великолепные мягкие черные волосы, которые он некогда с такой страстью целовал. Жорж Санд отрезала себе волосы в знак покаяния. И поэт уступил: они вернулись друг к другу. Но теперь уже Жорж Санд писала ему: «Мы должны от этого вылечиться».

Их бурный роман нашел свое отражение в произведении Жорж Санд «Она и он», романе Альфреда де Мюссе «Исповедь сына века» и поэме «Ночи». 12 мая 1834 года Жорж Санд писала своему возлюбленному: «…Будь счастлив, будь любим. Да и как тебе не быть счастливым и любимым? Храни мой образ в потайном уголке твоего сердца и заглядывай туда в дни печали, чтобы находить утешение и ободрение… Ты говоришь, что аромат весны и сирени доносится ветром в твою комнату, заставляя сердце твое биться любовью и юностью. Это признак здоровья и силы – самый нежный из даров природы. Люби же, мой Альфред, люби по-настоящему. Полюби молодую, прекрасную женщину, еще не любившую и не страдавшую. Заботься о ней и не давай ей страдать. Сердце женщины ведь так нежно, если только это не камень и не ледышка. Я думаю, что середины не существует, так же как нет ее в твоей манере любить. Напрасно ты стараешься огородиться своим недоверием или укрыться за беспечностью ребенка. Твоя душа создана для того, чтобы любить пламенно или совершенно очерстветь…»